Бог создал цапа, а черт кацапа.

14

Май 1241 года

            Айменгардт была беременна. Уже две луны она не кровоточила, и вот уже три недели на нее накатывала тошнота. Ее груди сделались тяжелыми и болезненными. У нее не оставалось никаких сомнений относительно своего состояния. Однако она никому об этом не говорила – из страха вновь все потерять и из удовольствия, в котором она не признавалась даже самой себе – сохранить это чудо, эту самую драгоценную тайну для самой себя.

            Ей было уже двадцать шесть лет – слишком зрелый возраст для первого материнства, и она делала всё, что могла, чтобы уберечь себя от усталости или напряжения. Она уже оставила всякую надежду привести на свет ребенка и, полагая себя абсолютно бесплодной, перестала принимать всякие напитки, ванны и употреблять мази, которые ей советовала Гайларда. Эта неожиданная беременность действительно казалась ей чудом, посланием надежды в этом пропащем мире.

            Под конец прошлого года Жан де Бомон вернулся во Францию, и Пейре, никогда не говоривший о том, что он делал в это время, тоже вернулся домой. Конечно, канцлер перед тем, как покинуть Лангедок, не собирался удовлетворяться тем, что отправил в изгнание виконта Тренкавеля. После того, как он разрушил город Монреаль, жители которого не хотели покоряться, он направился в Монтольё, чтобы отомстить за разграбление монастыря бенедиктинцев. Он осадил город, а затем стер его с лица земли. Потом он стал преследовать бежавшие отряды. Репрессии были жестокими, множество деревень разрушили, а участников восстания казнили или посадили в тюрьму. Поэтому многие из восставшей знати покорились королевской власти, чтобы спасти хотя бы свои земли. Так поступил Жерот де Ниорт, владевший вместе с братьями краем Саулт и Лаурак, а также великий Оливье де Терм. Оба они в свое время воевали плечом к плечу с Пейре де Мазеролем в Нарбонне.

            Но сеньор Гайя был не из таких, кто покоряется, и не намеревался таковым становиться. Он предпочитал вести бродячую жизнь, пойти на риск потерять всё, в том числе и жизнь, чем запятнать честь. Айменгарт знала, что падение ее мужа будет и ее собственным концом, но она отказывалась примиряться с тем, что могло на них обрушиться, и все больше вовлекалась в поддержку подпольной Церкви.

            Холодное дыхание Инквизиции парализовало страхом верующих Гайя с самого начала года. Конечно же, это было непосредственным следствием подавления восстания Тренкавеля и даже поддержки графа Тулузского, вынужденного помогать инквизиторам. Житель Гайя, принимавший в собственном доме свою бабушку – Добрую Христианку – в течение нескольких недель потерял все свое имущество, а в Тулузе ему поставили клеймо на лоб раскаленным железом. Раймонда де Банньер, его бабушка, была арестована в том же доме и сожжена в Лаураке.

            Но каждый раз, когда Добрые Христиане проходили через Гайя, Айменгарт продолжала встречаться с ними, хотя бы ради того, чтобы послушать их проповеди, принести им провизию или одежду, которую шила сама. А еще она лично занималась их размещением, если не принимала их в своем доме. Хотя Пейре редко появлялся в Гайя, она была не одинока в своих трудах, разделяя их с семьей – с Элис, Эрмессент, а также Гайлардой. Ее золовка полностью приняла религиозный выбор новой семьи и продолжала следовать за Айменгарт повсюду, хотя при этом она не утратила ничего из своей стыдливости и страха перед мужчинами. Несколькими днями ранее, во время визита в дом верующего, где жили Добрые Христианки, туда прибыло множество рыцарей, и Эрмессент бросилась бежать. Никто толком не знал, что делает Арнот, муж Эрмессент. Его не часто видели в Гайя, но он не поверял своих дел ни брату, ни матери, ни даже жене. Эрмессент с облегчением призналась, что не слишком часто разделяет ложе своего мужа, и все время сносит его попреки по поводу ее регулярных визитов к подпольному клиру.

            Но все эти заботы исчезали на фоне радости Айменгарт по поводу ее беременности. Однако черные тучи вновь начали сгущаться на горизонте. Дама де Гайя, супруга рыцаря, сеньора не очень значительных владений, тем не менее, была более образованной и ученой, чем остальные женщины ее деревни – за исключением двух других дам. Но она не знала и не могла понять сложную игру власти и союзов великих мира сего, определявшие действия и поступки графа Тулузского – игру между Папой, императором, королем Франции, называемым Людовиком Святым, и королем Англии. Она слыхала только новости, долетавшие до Гайя, и, если верить тому, что говорили, Раймонд VII два месяца назад обязался перед королем Франции взять и разрушить Монсегюр и изгнать всех фаидитов – лишенных земель непокорившихся рыцарей и сеньоров, таких, как Пейре де Мазероль. Действительно ли граф Тулузский собирался исполнить обещание и применить для этого все средства? Айменгарт не знала этого. Тем не менее, она чувствовала, что тиски сжимаются…

            Жители Монсегюра, по-видимму, готовились к осаде. Позавчера два посланца Берната де Майревилля, диакона, прибыли к Гайларде, у которой хранилась мера зерна для Добрых Христиан, и по его приказу она отдала это зерно, чтобы отвезти его в Монсегюр. Пейре Лауренк, который проезжал через деревню, тоже подтвердил, что всё, о чем говорят – правда. Он был особенно хорошо информирован, потому что после сдачи Монреаля он почти не покидал Монсегюр, разве что для того, чтобы на короткое время заехать в Гайя и другие места, сопровождая Добрых Христиан. Часто вместе с ним был Раймонд Айкард, сержант его отца.

            В этот прекрасный майский день Айменгарт возвращалась из Кейе. Долина Кунтиру была зеленой, деревья стояли в цвету. Вихрь цветочной пыльцы и лепестков кружился в теплом, но еще не слишком жарком воздухе. Дама де Гайя ехала верхом в сопровождении двух рыцарей. Она двигалась медленно, исключительно шагом, чтобы зря не трясти хрупкую тяжесть своего чрева. Она была в Кейе очень короткое время, потому что обещала Раймонде де Кук передать два сетье  пшеницы для Добрых Христиан, то есть для обитателей Монсегюра. Но вместо того, чтобы, как обычно, послать сержанта своего мужа, Айменгарт решила привезти все это лично.

            Она не рассказала матери о своей беременности. Но пребывая в этой томительной нежности, в этой блаженной сладости, она желала навестить мать и родной дом хотя бы на короткое время, словно она на миг снова стала маленькой девочкой. В отличие от Изарна, которого, казалось, покидала жизнь, только очень-очень медленно, Рансана выглядела почти нетронутой всеми прошедшими годами. Увидев цвет лица своей дочери, ее блаженную улыбку, она тут же догадалась о ее состоянии, и после роскошной трапезы сама вызвалась приготовить для нее купель.

            Едва проехав Мирпуа, трое путешественников встретили Раймонду де Кук и ее спутницу. Те шли пешком, а молодой человек из Фанжу их сопровождал. Айменгарт была удивлена, потому что она думала, что Раймонда находится в Гайя, где она остановилась в доме одного из верующих, куда ее провел Раймонд Айкард. Она не знала, что Добрая Христианка хочет уйти как можно быстрее.

            Айменгардт сделала знак обоим рыцарям остановиться. Мужчины, не особо привычные преклонять колени перед женщинами, не слезли с лошадей. Айменгарт тоже не спешилась, хотя совсем по другим причинам. Она старалась делать как можно меньше движений, зная, что после трехмесячного срока выкидыши становятся частым явлением.

            - Умоляю тебя извинить меня, дражайшая Раймонда. В других обстоятельствах я бы с удовольствием спешилась со своей лошади, чтобы совершить перед тобой melhorament и обнять тебя, но – она понизила голос – я думаю, что ношу ребенка. Но скажи мне, почему ты уже уходишь? Куда ты направляешься? Хочешь ли ты вернуться в общину в Монсегюре?

            - Увы, нет. Граф Тулузский собирается послать армию на Монсегюр. Как мне сказали, речь идет об очень маленьком, почти символическом отряде, но мне все равно не хотелось бы попасть им в руки у подножия горы. На самом деле, я решила покончить со своей бродячей жизнью. Более того, я ожидаю возможности достичь Монсегюра и его безопасности – и я надеюсь, что такой день настанет. Но до тех пор я хочу поселиться на землях твоего отца в Кейе, Таким образом, я буду находиться очень близко оттуда.

            - Но мы ведь когда-нибудь встретимся? Я вряд ли покажусь в Кейе в ближайшие месяцы. Ни нынешняя ситуация, ни мое теперешнее состояние не позволят мне этого. И дорога от Гайя до Монсегюра очень далека, слишком далека для женщины…

            - Я знаю тебя уже более двадцати лет… и буду ли я далеко или близко, мои мысли всегда будут рядом с тобой.

            Внезапно всё, что произошло с того далекого дня на мельнице, на берегах Туйре, когда она познакомилась с Раймондой, пронеслось в ее голове – ее жизнь в общине, ее брак, Раймонда, дрожащая у источника Гайя… С высоты своей лошади она взяла руку, которую подала ей Добрая Христианка, и долго ее пожимала.

            Когда обе монахини и их проводник проследовали дальше, оба рыцаря захотели пришпорить лошадей. Айменгарт осталась. Она все сидела на лошади, глядя, как удаляется Раймонда – в последний раз… Ее пальцы опустились в сумочку, нащупали холодный металл и сжали маленькую округлость, которая нагревалась от контакта с кожей…

            Когда они въезжали в Гайя, на земле сидел человек и пел, сопровождая свою песню игрой на плохо настроенной колесной лире. Его одежды были все в дырах и слишком легкими для этого сезона, когда ночи еще холодны. Его песнь была печальной, мелодия немного странной, необычной, словно пришедшей издалека. Слова были непонятны, невозможно было даже уразуметь, в чем дело – произносит ли он их плохо или поет на иностранном языке. Его руки без передышки поворачивали колесо. Почти распростершись на земле, погрузившись в свою песнь до такой степени, что он не заметил, что совсем рядом с ним остановилась дама, этот жонглер странным образом напоминал игрока на арфе, изображенного на задней стороне карманного зеркальца…

            И когда именно в этот момент ее чрево пронзила ужасная боль, Айменгарт, хотя и не могла ничего объяснить, была совершенно не удивлена.